«Сны Настасьи Филипповны» — так, кажется, называлась в первоисточнике пьеса театрального режиссера Владимира Клименко (более известного театральной публике как Клим). Театр изменил заглавие, несколько трансформировал и общую концепцию, что, впрочем, не помешало зрителю услышать все тот же — пронзительно злой и необыкновенно нежный голос — голос беспредельного одиночества, особого стояния на краю, что отличает незаурядный характер персонажей романа «Идиот» и драматурга новейшего времени.
В исполнении Екатерины Леоновой, известной ролями острохарактерными и ролями сильных женщин — странный, немного рефлексирующий этот голос зазвучал неожиданно — как исповедь. Горькая исповедь то ли обиженной и потому озлобленной на весь мир Красоты (которую, по выражению Князя Мышкина — «не судят»), то ли отчаявшейся Актрисы, которой, опять же, то ли удалась, то ли не удалась поименованная выше роль. А потом вдруг порвалась, то ли не порвалась, царившая доселе в душе актрисы дивная гармония.
Чтобы окончательно не запутаться и не сойти с ума, нужно было бы бежать с этого спектакля, как бежал от сладкопугающе-женского гоголевский Подколесин, но желание узреть Истину (или чтото вроде) взяло верх. Терпение зрителя было вознаграждено с избытком. Всякое действие — интеллектуальное и физическое — есть насилие, и потому страдание и отчаяние есть та гармония, которую натуры яркие и сильные в состоянии себе позволить, — такой вывод не стал для зрителя неожиданным. Подкрепленный, однако, цитатами русской литературы, этот вывод апеллировал к Ницше как нравственному камертону индивидуалистических ценностей, теряя по пути и славянское милосердие, и красоту ницшеанских теорем.
Путаность мысли соседствовала в каждом фрагменте пьесы с ее же минутными озарениями. Жуткая смесь взорвалась в финале, обдав наблюдателей запахом серы и фосфора, но так ничего и не объясняя. А ветхозаветная вставная цитата окончательно все запутала, обрекая слушателей на вечное блуждание между верхом и низом…
Объяснение в любви состоялось, как всегда, путанно и художественно необъяснимо, что окончательно убедило слушателей в его подлинности. В том смысле, что объяснение было именно в любви, а не в чем-нибудь ином — сценическом и лицемерном.
текст: Юлий Швец
