По ощущениям моё детство очень похоже на фильм Тарковского «Зеркало». Я вырос в семье украинских интеллигентов. В семье Тобилевичей. С детства жил со своими родителями, бабушками и дедушками на дачах под Киевом в Конча-Заспе. На этих дачах жили очень известные люди — люди науки, культуры, искусства. Наша дача соседствовала с дачами Рыльского, Тычины, Малышко, Загребельного. Это был особый мир: старые дубы, Днепр, трава, чаепития, на которых читали поэты и писатели, рассуждали об искусстве и политике. Вечерние огни, комары.
Отправляли меня туда в мае, а забирали в октябре. То есть я проводил там полгода. Так я жил пятнадцать лет в этом старинном доме. К сожалению, его сейчас нет.
Детство пропитано язычеством: трава, вода, огонь, воздух, полная свобода. Родители отпускали меня в леса, я гулял один. Очень рисковал. Аккуратные костюмы писателей и поэтов: когда все ходили босиком, эти люди приезжали на машинах того времени — «Москвичах», «Победах». За большим-большим столом пили чай и разговаривали.
По духу моё детство напоминает фильм Михалкова «Неоконченная пьеса для механического пианино». Относительно театра, который я возглавил 1 ноября 2002 года. Я мечусь между украинской классикой и русской классикой (правда, и Шекспир здесь затесался). Славянская культура — одна из самых больших веток мировой. Поиск человека, рассказ о какой-то маленькой душе и о каком-то маленьком человеке очень актуальны сегодня. Я всегда любил смотреть на жизнь этих маленьких людей, с одной стороны, а с другой — смотреть, как большие писатели дают психологическую деталь, как рассказывают о мире.
Меня интересует прорисовывание этой детали. Как художника меня интересует сегодня не композиция и даже не тема, а уровень качества одной вещи. Уровень качества одного камня, одного листка, одной звезды, одного глаза, одного человека. Это, наверное, говорит о том, что я повзрослел в искусстве, потому что раньше я занимался больше сюжетом, как в школе учили. Потом я начал увлекаться игрой, игрой как таковой в театре. Потом был период любви к тексту. Сегодня я нахожусь в орнаменте. Сегодня я нахожусь в поисках стиля.
Что такое большой стиль? Что такое вообще — стиль? Вот, говорят, это выдержано в одном стиле. Что такое найти стиль, почерк? Это очень интересная художественная задача, я думаю, в украинском театре. Это одна из самых больших проблем: ставить спектакль в раме одной картины, в рамках одного стиля.
Театр моей юности был случайным. Я не любил драматический театр вообще. Надо отдать должное моему отцу Валерию Семёновичу Жолдаку. Он был большим журналистом, а хобби у него была опера. Он дружил тогда со Стефаном Тарчуком, и маленьким мальчиком я три раза в неделю был в опере. Сидел всегда в первых рядах и помню, как дирижёр, бедненький, мне всегда его было жалко, — как он потел и палочкой махал. Я пересмотрел практически весь мировой репертуар: Верди, Чайковского, балеты. Это настолько пронзило мой мозг, это было с трёх до шести лет, настолько меня пронзили эти тёмные балерины, эти озёра, эта музыка. Музыка, наверное, больше всего. Потом я очень захотел заниматься живописью и кинематографом. Театр как таковой я считал очень низким искусством, ниже оперы, поэзии и живописи.
Постоянен в театре — есть и всегда оставался — актер. Потом ковёр, на котором стоит актёр, потом тексты, партнёры и драматургия. Но театр, о котором я сейчас говорю, меня мало интересует. Сегодня я занимаюсь поисками потерянного театра.
О театре уже всё рассказано. Другими великими художниками до нас. И всё зависит от какой-то комбинации, от взглядов. Я выпускаю два спектакля: Тургенев — это поиск утраченного времени, я думаю — это новое слово в европейском театре, а Солженицын — это больше проверка школьных программ. Это психический театр, театр жестокости Арто, ритуальный театр Гротовского. Это важно пройти актёрам театра Шевченко. Великим, талантливым артистам, — но им нужно пройти через эту мясорубку. Потому что Солженицын, как мы его репетируем, — мы сдираем с них шкуру. Как говорил Эфрос, самое опасное в актёре — это толстошкурость. Актёр — это создание тонкошкурое. В отличие от простых людей, которые не занимаются театром, актёры — это проводники, которые чувствуют и боль и любовь, как рыбки и кошки — землетрясение. Так что Солженицын — это будет такой театр жестокости, а Тургенев — это театр утраченного времени, я оставляю артистов в вечности. Возможно, здесь есть сильное влияние Крэга с его теорией марионеток. Я хочу эту теорию испробовать на практике — реально.
В сегодняшнем мире фигура режиссёра — это, неоспоримо, фигура художника ХХI века. Сегодняшний режиссер — как большой писатель: закрылся на горе, в избе, в квартире. Он старается встать над толпой, суть его творчества — сделать художественные рентгены мира и общества. Если режиссёр не соответствует таким понятиям, он становится режиссёром-постановщиком, каких миллионы: функции его сводятся к функциям милиционера-регулировщика, который показывает: красный свет, зелёный, поворот — куда можно ехать. Такого режиссёра-милиционера можно заменить за один день — и ничего не случится.
Режиссёр сегодня — это одновременно и философ, и литератор, и учёный. Это человек, который постоянно думает о быте, ищет формы, смыслы жизни, тексты, психически всё это проживает; как Достоевский или другие большие художники, вытаскивает из себя тайны. Сегодня мне интересней смотреть Сокурова, или Германа, или Трюфо, смотреть, как они видят мир, чем смотреть «Гамлета», поставленного милиционером.
Режиссер — это ещё и обычная профессия, которая требует, как от дирижера, умения управлять большим количеством людей, гипнотизировать большую часть творческого коллектива, создать энергетическую массу, подушку, чтобы это накрыло всех. Есть несколько режиссёров, которые дают мне ощущения и силы: Параджанов, я очень люблю этого художника, Тарковский, Феллини, Антониони, Бергман и Пазолини, Бертолуччи.
Я работал два года за границей, частным режиссёром. Что это значит? Это значит, что я приезжал, — у меня был контракт, продюсеры мне создавали супер-условия. Дом, горничная, машина, право привоза родных и график репетиций. Я занимался только творчеством.
… Лучше всего себя ощущать существом инопланетным и существовать перпендикулярно миру, а не параллельно. Лучше всего, когда художник находится в оппозиции к власти. Когда он находится в оппозиции ко всему в обществе. Режиссер такого уровня, каким я хочу быть, должен в нужные моменты говорить обществу правду. Шокирующую правду.
Театры бывают разные: фестивальные и репертуарные, скучные и нескучные, живые и неживые. В последнее время я много езжу по фестивалям, за последний год я был в пятнадцати странах, и я ориентируюсь на публику фестивальную. Как говорят в Одессе, это две большие разницы — публика фестивальная и публика городская, местная. Если ориентироваться на публику харьковскую или киевскую, есть опасность, что мой замысел будет немногого стоить. Поэтому я ориентируюсь на публику искушённую — миланскую, дюссельдорфскую, московскую, парижскую, токийскую, которая видит всё и всегда, и удивить которую очень сложно. Поэтому я занимаюсь театром, который рассчитан на зрителя-гурмана. Я не думаю, что Рембрандт или Ван Гог думали о зрителе. Их зрители давно умерли, прошло много лет, а картины остаются. Я думаю, что художник не должен думать о зрителе, читателе. Художник работает совершенно на другом уровне, он работает для других энергий, он отчитывается перед другими существами. Художнику важно увидеть своё предназначение и воплотить его на земле.
…Я бы придумал визуальный театр по радио, это был бы визуальный театр через звук. Если отобрать у художника театр, он будет делать театр из кукол, если забрать кукол — он будет писать театр, если отобрать ручку — он будет говорить с друзьями о театре или философствовать, как Сократ. Всё равно энергия и талант реализуются, в любом проявлении. Но без театра будет, конечно, очень тяжело, потому что театр — это уникальная возможность. Из небытия, из чёрного квадрата, которым является театр во всем мире, на глазах у тысячной публики вдруг возникают миражи, возникают существа, которых в реальности нет. Артисты, которые играют этих персонажей (это очень опасная церковная история, потому что артисты вызывают фантомы), — это живые люди, которые проводят из царства зазеркального: проводят персонажей и других людей, которые воплощаются на наших глазах. В этой иллюзии театра, в этой искусственности. Ведь всё в один момент может исчезнуть, а ты сидишь и смотришь завороженно на этот мир. Это и есть одно из предназначений театра — будить в человеке ощущение того, что жизнь наша — как крылья бабочки.
Сегодня ты есть, а завтра тебя нет. Театр — это иллюзия, которая воплощается, когда человек идёт и смотрит на это.
