Сергей Бабкин — самый наш, самый родной. Но при всех его человеческих достоинствах отчего-то выходит, что он — увесистый набор банальностей, набранных через запятую.
Потому что когда человек в гриме Вертинского и костюме Агутина поет голосом то Сюткина, то Высоцкого, то Розенбаума, то Аркадия Северного — совершенно не ясно, чем он сам и все его творчество являются на самом деле. Полмира зовут это мастерством перевоплощения, остальные два процента недоумевают, почему бы не выдать, наконец, свой, личностный долгоиграющий шедевр из выстраданных и совершенно сносящих голову вещей вроде «Молодости», «Цветов» и «Другу».
Вместо самостоятельного и грозящего серьезными повреждениями — кто кончил жизнь трагически, тот истинный поэт — подключения к космосу, Сергей зачем-то перебивается постоянными заимками у тех, кто подключился до него. Самая личностная пластинка Бабкина — «Мотор» — при всех своих бесспорных достоинствах не работает, потому что бензин истрачен на километры унылого проходняка. Запиши Бабкин за эти четыре года один альбом вместо четырех и программы «Взблатнулось» — при всех его талантах и умениях, это была бы лучшая пластинка нового века на русском языке. На самом же деле выходит, что Бабкин — это такой себе творческий оксюморон, вроде Акунина-Чхартишвили. Не обязывающий стилизатор, кроткий, уютный, в меру гениальный, обеспечивающий в эпоху постоянной депрессии, перестройки, революции, приватизации и реприватизации желаемый уют и немедленное спокойствие. Без потерь для себя, без затрат для фан-клуба.
Пафосный костюмчик дурашки Эраста Фандорина сидит на Бабкине как влитой, и от желающих ему радоваться нету отбоя. В умилении этой красотой — пусть и безыскусной, — конечно, греха не отыщешь. Зато вот противоречие родимым сызмальства архетипам — налицо. Народные сказки, даосская притча и вся рок-н-ролльная традиция учат совершенно по-иному. Трехглавый змей подставит свои шеи под богатырский меч, только трижды вогнав добра молодца в холодную землю-матушку: по колени, по пояс и по грудь. Стрельбе из лука можно выучиться только за десять лет, до мозолей разучивая технику, а потом еще десять — забывая. С рок-н-роллом и так все ясно — секс, драгз, пионеры, идите в *опу.
Но Бабкин поет нашу авторскую песню с заморской диковинной легкостью, словно не всерьез, сыгрывая, но не проживая. Никакого тебе отягощающего обстоятельства опыта. Все, как у Фандорина, — наудачу. Потому, чтобы слушать, любить Бабкина, не нужно прилагать решительно никаких усилий. Переживание, словно купленный смех, добыто, но не прожито; красота не подкреплена; счастье, как деньги в инфляцию, безосновательно, зато — полные карманы. Словом, все, как мы заказывали. Не всю ведь жизнь насиживать по подвалам длинноволосую ненависть к системе — впору просто и без причины повалять дурака. Потому и любим — за незаслуженное, но желанное облегчение.
Андрей Горшков
